HAYWEB.RU
» » Геворг Эмин. Путник Вечности. Эссе
» » Геворг Эмин. Путник Вечности. Эссе

    Геворг Эмин. Путник Вечности. Эссе


    Геворг Эмин. Путник Вечности. Эссе

    Будь я музыкантом, композитором, я написал бы об Армении величественную симфонию для оркестра, хора и солистов. 

    Густой голос – голос армянского народа – рассказал бы о себе и своей стране. 
    Оркестр сопровождал бы его в духе старинных армянских мелодий. А хор, он не просто дополнял бы его – голосами старца, юноши, женщины и ребенка, - хор вопрошал бы его, стараясь полнее постичь смысл сказанного. 
    Вот из глуби веков, по разбитым от войн и напастей дорога, продираясь сквозь огонь и мечи, направляется к нами путник; он утомлен и изранен, но упорен и стоек. И чем ближе он к нам, тем больше достоинства появляется в его осанке, тем пристойней его вид. 
    Вопли и стоны резни и изгнания сменяются голосами мирной жизни и труда, а на искореженном пути своем чаще встречает он дома и сады, песни и смех… 
    - Кто ты, путник? – вопросил бы его из толпы хора старец. 
    Нет, густой голос не сказал бы, что он - сама Армения, армянский народ. Так было бы неинтересно, и не пристало это сыну народа, насчитывающего многие века истории. 
    Он пристально вгляделся бы в вопрошающего старца, прислушался к голосам оркестра и хора и сказал бы так: 
    - Я тот, чьи мучения измерялись десятками столетий, а жизнь – лишь несколькими десятками лет… 
    Тот, кто веками страдал от войн и истребления и лишь теперь познал сладость мирной жизни. 
    Та праведная нива, которую веками топтали копыта чужеземных завоевателей, которая полыхала от пожаров и засух. Но горсть моих спасенных зерен донесена до сева грядущего и взошла щедрым урожаем. 
    Та мудрая и выносливая виноградная лоза, чьи корни доходят до Армани, Айаса и Наири, а ветви и гроздья освещаются солнцем грядущего. 
    Я тот, кто всегда жил среди смерти, но неподвластен ей. 
    Я есть сама жизнь, бессмертие. 
    Что могли сделать мои многочисленные палачи – они могли лишь убивать, а я обладал божественной тайной жизни и долгоденствия… 
    Их оружием были меч и ятаган, а моим молот и перо. А что самый могучий меч – перед молотом, и самый острый ятаган – против пера? 
    Палачи мои - как ни много их было – устали убивать и разрушать, а во мне день ото дня , час от часу росла жажда творчества, созидания. 
    …Так говорил бы густой голос, и слушателям показалось бы, что он им знаком. Но они не узнали бы путника, и молодой голос спросил бы: 
    - Где твоя страна, путник? 
    Нет, путник не ответил бы сразу, что страна его – Армения. Так было бы не интересно, и не пристало это сыну страны, насчитывающей многие века истории. 
    Он пристально вгляделся бы вопрошающего юношу, прислушался к взволнованным голосам оркестра и хора и сказал: 
    -Страна моя та, что расположена у подножия библейской горы Арарат, на месте мифического рая, но жизнь в ней веками была подобна аду… 
    Та страна, в которой предметами ввоза были лишь война и голод, преступление и тьма, зверства и насилия, а вывоза – сироты и изгнанники, таланты и свет, добро и свободолюбие. 
    Страна моя та, где реки веками мутнели от праздности, где сухая земля орошалась потом и кровью сыновей, и лишь теперь отдает человеку накопленную за долгие века сладость. 
    Та камнеобильная страна, в которой каменный дом был лишь у Христа, и которая не могла возложить надгробные камни даже на могилы самых любимых своих сыновей. 
    Та возникшая из пламени опаленного тростника страна, что веками страдала от злых огней войн и нашествий и лишь сейчас отогрета добрыми огнями заводов и домен. 
    Страна древних рукописей и книг, что со своим храбрым войском из тридцати шести букв алфавита веками билась против всех врагов, стремящихся ее ассимилировать, лишить исторической памяти, уничтожить. 
    Та страна, песня которой, некогда плутавшая в горах, слышна нынче, подобно песне журавля, во всех концах земли… 
    Так пел бы густой голос в сопровождении скрипок, труб и литавр, ихор, внимая ему, задумался бы: «Может быть, это Армения, армянский народ?» 
    Но хор не был убеждён в этом, и женский голос вопросил бы: 
    - Откуда идёшь ты, путник? 
    Густой голос не ответил бы сразу, откуда идёт он и что видел на своём великом пути. Так было бы неинтересно, и не пристало это народу, насчитывающие долгие века истории. 
    Путник улыбнулся бы, покачал головой, вгляделся в вопрошавшую женщину и ответил бы под торжественное звучание оркестра и хора: 
    - Я иду из страны Армани, что упоминается ещё пять тысяч лет назад в исторических источниках – аккадских клинописях. 
    Из страны Айаса я иду, что завещала называть себя «гай» - армянином… 
    Иду из страны Наири – непокорной страны бурных рек, из страны Арарат – Урарту, где возводил города-крепости, сажал виноград и высек на камне клинописное свидетельство о рождении Эребуни-Еревана… 
    Я иду с берегов озера Севан, откуда для пиршества царя Аргишти вылавливал ту князь-рыбу, на чешуйках которой алеют пятна крови моего народа. 
    Я иду из Тигранакерта, где впервые твёрдо водрузил омываемый волнами трёх морей престол моей государственности: иду из Арташата – этого «армянского Карфагена», где однажды была вынесена на сцену театра отрубленная голова надменного римского полководца Марка Красса. 
    Из Эчмиадзина иду я – места « явления единородного сына божьего, где вначале пятого века явился и единородный сын моего народа – Месроп Маштоц, впервые на этой земле начертавший армянскими буквами «Айастан» - Армения… 
    Я иду с Аварайского поля, где 451 году хоть и была раздавлена моя лёгкая кавалерия тяжелыми слонами персов, но откуда персидский царь Азкерт убрался восвояси в страхе перед могучей силой моего жизнелюбия. 
    Я иду с высоких Сасунских гор, где, потеряв последнюю Надежду и Веру в царя и бога, уповал уже только на Сказку и Чудо, прогнав с моей земли мечом пастуха Давида несметное войско Мсра Мелика. 
    Где только я не был, какими путями не шел… 
    От Арташата до Тигранакерта, от Вагаршапата до Двина бился я за свободу с Римом и персами, Византией и арабами, сельджуками и монголами, татарами и турками – во имя сократившейся до пяди моей земли, во имя долгоденствия оставшейся горстки моего народа, во имя мирной жизни и честного труда. 
    Я иду из престольного града Ани, из племенного и разрушенного Ани, обретшего возрождение в памятниках нового Еревана. 
    Я иду из омываемой синими волнами Средиземного моря Киликии, где была похоронена моя мечта о независимости. 
    С высоких и неприступных гор Сюника иду я, где на перекрестке злых вееров хранил неугасимым факел своей государственности. 
    Я иду из крепости персидского сердара, где впервые побратались армянский меч и русская пушка. 
    Я иду из спасенных из произвола персидских фарашей сел и городов; из сел и городов, стонущих под игом турецкого «красного султана», где лившаяся вначале тонкими ручьями кровь армян превратилась в потоп, унесший половину моего народа…
    Из Тер-Зора и Мескенэ иду я, из Алеппо и Рас-ул-Айна, где меня истязали, но я не умер, где мне перебили хребет, но я вновь выпрямил спину, где меня убили, но я возродился вновь… 
    Я иду из Муша и Шатаха, с горы Андок и из Вана, из Шапин-Гараисара и Урфы, из Зейтуна и с вершины Мусагоры, из Аджна и Мараша, где народ мой с оружием в руках защищал честь своего дома, а потом, увы, сменив меч на посох, разбрелся по своему свету… 
    Я иду из Сардарапата, ставшего для меня новым Аварайром, где в 1918 году, истекая кровью, я разбил турецких палачей и отвоевал кусок родной земли для горстки своих сирот и беженцев. 
    Я иду из рудников Кафана и Алаверди, из железнодорожного депо Александрополя и ереванских садов, где воспрял в борьбе за новую жизнь. 
    Я иду из ущелья реки Раздан, где впервые забилось электрическое сердце новой Армении; иду с берегов Ширакского канала, горстка воды которого поила молодое деревце моего возрождения. 
    Я иду со склонов Арагаца, где оседланы синие кони космического излучения, из Бюракана, откуда веду разговор с далёкими светилами, где изучаются неведомые вечные звезды и новорожденные планеты, запущенные в космос нашей рукой. 
    Я иду из древнего и молодого Еревана, в котором соединились для меня Тигранакерт и Арташат, Двин, Ани и Сис и который стал местом паломничества для всех рассеянных по свету армян-изгнанников. 
    Выслушает все это толпа хора и исполнится изумления и гордости. «кто же, наконец, этот удивительный путник?» - 
    - Неужели у тебя нет имени? Как зовут тебя путник? 
    Но путник не назовет себя сразу. Так было бы неинтересно, и не пристало это народу, насчитывающему долгие века истории. 
    Он внимательно посмотрит на задавшее вопрос дитя, прислушается к трубам, скрипкам, литаврам и цимбалам, припомнит всю свою жизнь, свой путь и скажет: 
    - Мое имя? Но разве одно у меня имя? Может ли быть у меня лишь одно имя, когда жил я во все века, во всех концах этой земли, был землепашцем и князем, фанатиком и еретиком, полководцем и каменотесом, зодчим и историком, живописцем и поэтом… 
    Меня зовут Айк. Я богатырь Айк, я предпочел покинуть плодородные земли и поселиться на голых скалах, лишь бы обрести самовластие, освободиться от ига тирана Бэла-Ваала. Я завещал мой свободолюбивый дух своей стране и нарек ее своим именем – Айк, Айастан. 
    Меня зовут Ара, я божество пробуждения и весны, умирающей и возрождающейся природы, символ умирающего и вечно обретающего возрождение моего народа, царь Ара, нареченный Прекрасным за свою жизнь и свою смерть – ради чести родины и супруги Нвард. 
    Я Тигран, Тигран Великий, самый могучий меч земли армянской, чей жестокий рок оказался, увы, семижды сильнее моего меча. 
    Я Месроп Маштоц. Родина моя была разодрана на части коварной Византией и надменной Персией, ее не спас бы меч Тиграна Великого, ни крест Григория Просветителя – пока мы не запечатлели свое имя на этой земле армянскими письменами. Я завещаю вам тридцать шесть букв и стойкую страну, которая будет существовать пока звучат эти буквы. 
    Я военачальник Вардан – Храбрый Вардан. Я «смертию смерть попрал»: своей смертью – смерть моего народа, обернувшись духом мужества и песней в его сердце. 
    Я историк Мовсес Хоренаци. Это я направил в твердое русло реку армянской истории, чтобы вечно текла она и орошала наш маленький виноградник. 
    Давид Анахт я – Давид Непобедимый, трисмегист /трижды великий/, первый армянский философ, который по-армянски вступил в спор с Аристотелем и Порфирием, заложив основы и обозначив границы армянской философии. 
    Я Анания Ширакаци. 
    Это я впервые начертал и показал моему народу карту мира и место Армении на этой карте /»Указатель мира»/. 
    Меня зовут Трдат, Манвел, Овнан, Момик. Я зодчий, создатель великолепных памятников в камне. Как бы ни были они величавы и крепки, могли ли остаться в целости и сохранности мои Гарни и Звартноц, Ахтамар и Текор, когда земля эта непрестанно содрогалась под копытами вражеских камней? Но даже разрушенные, эти памятники – каменная подпись нашего народа на этой земле, каменная печать, которую невозможно стереть с лица земли. 
    Я Давид Сасунци – вышедший из сказки, я более реален, чем все подлинные герои нашей истории. На меня уповал народ, когда переполнилась чаша его терпения… Я одним прыжком своего волшебного коня Куркика Джалали перескочил из девятого века с Сасунских гор в новое время и опустился у врат Еревана. 
    Я Смбат, еретик Смбат Зарехаванци. Когда бог обернулся лишь религией, а вера – церковью, это я поднял меч против креста, ставшего лишь крестом распятья для терпящего иисусовы муки армянского крестианства. Это я сбросил с высокой Татевской скалы чашу со святым миром – грохот этот долетел до Болгарии и до кельи Мартина Лютера, и поныне отдается он в крепости Цура и в сердце народом. 
    Григор Нарекаци я, поэт, извергнутый армянскими горами мощный вулкан, рокот которого сотрясает столетья… Я познал самые высокие небесные сферы и самые глубокие бездны человеческого духа и постиг, что человек сотворил бога, а не бог человека, хотя человек и трепещет перед его могуществом…
    Меня зовут Фрик. Это я написал «Жалобу» - и на бога, и на освещенный его именем мир, в котором существует господин и слуга, невольник и раб… Иноки бродили по монастырям, чтобы втайне прочесть мою «Жалобу», и переписчики, побеждая страх, записывали мои строк на полях «Избранных речей». 
    Я Галдзах – строитель, высекший в скале храм Гегард. Брошенный в каменный мешок в пещерах у реки Азат, я резцом разрушил скалу рабства и создал чудо из камня. Тяжелее скал были мои муки и страдания, и слезы мои могли бы заполнить озеро в храме. 
    Я врач Мхитар Гераци. Бродя по разрушенным войной и грабежом городам и весям моей земли, я боролся с мором, косившим мой народ. Я первый написал на понятном народу языке книгу «Утешение в лихорадках», наделявшую врачей утешением знания, а больных – утешением исцеления… 
    Я – целое созвездие светских поэтов, осветившее мрак средневековья, воспевшее вместо распятья зеленое древо жизни, вместо ладана и паникадила – аромат весенних цветов и пирушки на траве… 
    Я тот писец, молодой или старый, что в тесной монастырской келье, при слабом свете свечи годами переписывал рукописи и оставил в них памятные записи о моем жестоком времени… «Рука моя уйдет, но письмена останутся», - утешал я себя в трудные дни. И хотя рука моя обратилась в прах, письмена остались и дошли до Матенадарана – хранилища древних рукописей нового Еревана. 
    Я Торос Рослин, Церун Цахкох, Саркис Пицак и тот безвестный миниатюрист, что, бродя по горам и долинам армянской земли, собирали по крупице кошениль и золото, небесную синь и зелень полей и переносили все это в рукописи, ввергая в изумление грядущие поколения. Вглядитесь пристально в лики изображенных нами христов и богородиц – в них запечатлены образы мучеников наших дней и наша тайная любовь…
    Я Нерсес Шнорали. Я оплакивал падение Едесии арабскими повторяющимися рифмами – и с армянской, увы, бесконечной скорбью в сердце о разрушении Ани… 
    Я Наапет Кучак, по-армянски слагал я свои песни о белогрудой молодице и ее возлюбленном – страннике. Всего по восемь строк было в двух строфах моих «айренов», но эти маленькие «тун» служили пристанищем для многих изгнанников моего народа, а мои «Антуни» утешали всех бездомных. 
    Я Исраел Ори, поведавший Петербургу о непокоренной душе Карабаха, и Овсеп Эмин я, вложивший в руки армянского народа вместо креста меч борьбы за свободу. 
    Саят-Нова я, поэт и музыкант. Четырьмя языками владел я: армянским, грузинским, персидским и азербайджанским и славил на этих языках мир и мою возлюбленную 
    И еще одним языком владел я - бессмертным языком песни, с которым я есмь и пребуду в веках. 
    Имя мое Хачатур Абовян. С вершины горы Арарат я увидел мрак над моей землей и едва занимающийся новый свет. В этом мраке я пропал без следа – чтобы не исчезло с лица земли племя храброго Агаси, героя моего романа «Раны Армении». 
    Я Микаэл Налбандян. Это я проповедовал свободу даже в тюрьмах, ибо свобода – единственная религия, которую стоит исповедовать и за которую стоит умереть. 
    Я Раффи – писатель и пророк для моих братьев, стонущих под игом турецких султанов. Из высеченных мной «Искр» возгорелось то пламя национально-освободительной борьбы, которое, увы, было погашено потоками крови моего народа в дни геноцида. 
    Композитор Комитас я, вечный звонарь храма армянской песни. Я очистил ручей армянской песни от чуждых ему мути и ила и сделал его звонкое журчание доступным слуху всего мира. 
    Я Сиаманто, и я – Даниел Варужан. Я пел армянские «Языческие песни» и «Песню хлеба», я пел об ужасах резни и о горстке пепла, оставшейся от родного очага. И хотя я погиб от руки турецких палачей, но перед смертью услышал дошедшие до моей земли и моего народа «Красные вести». 
    Я полководец Андраник – дух отмщения моего веками страдавшего народа. Орлом парил я над армянскими горами. И хотя в тоске и безнадежности покинул я родную землю, меч мой остался на ней, и даже блеск его наводит страх на ее врагов. 
    Я Степан Шаумян. Факелом, зажженным от костра революции, осветил я Баку и Закавказье. Перед самым расстрелом, в безводной пустыне Ахча-Кума, мне послышалось журчание вод первых каналов Возрожденной Армении. 
    Ованес Туманян я, певец высоких Лорийских гор и бездны армянского горя. Не я это писал – это писали армянские горы и ущелья, писал моей рукой о своем движущемся сквозь время караване, несущем неисчерпаемые сокровища из глуби веков. 
    Я поэт Ваган Терьян, пев


    Похожие новости
  • Мозаика Еревана. Первый — Ван, последний — Ереван
  • Давид Айрапетян – против мифа о плохой успеваемости из-за бокса и за сохранение армянами своих традиций
  • “Я снова поднимусь на Арарат, но уже со стороны Армении”
  • Серж Саргсян: Армения – страна-победитель, она не может быть бедной
  • ASALA знает как, когда и где надо действовать

  • Комментарии
Фото Армения
Событие дня
Новые статьи
28 май Армянская государственность: от Армении до Арцаха

03 январь Закавказье в 2017-ом году: основные итоги и уроки

31 декабрь Традиции армян на Новый год: забытые обряды и сохранившиеся обычаи

22 октябрь Левон Айрапетян. Запомним его любящим жизнь и свободу

Интервью
Теги
100-летие Геноцида армян Kessab SaveKessab Армения Армения фото армянская музыка армянские mp3 армянские песни Арцах Бако Саакян Боруссия Владимир Путин геноцид Геноцид армян Генрих Мхитарян ЕАЭС Евровидение Ереван Западная Армения Карабах картинки Армения Москва Нагорный Карабах НКР новости Армении Президент Армении Россия сборная Армении Серж Саргсян Сирия скачать армянскую музыку скачать бесплатно армянскую музыку Спартак Степанакерт Таможенный союз фото Армения фото Арцах фотографии Армении Шарль Азнавур Юра Мовсисян

Геворг Эмин. Путник Вечности. Эссе


Геворг Эмин. Путник Вечности. Эссе

Будь я музыкантом, композитором, я написал бы об Армении величественную симфонию для оркестра, хора и солистов. 

Густой голос – голос армянского народа – рассказал бы о себе и своей стране. 
Оркестр сопровождал бы его в духе старинных армянских мелодий. А хор, он не просто дополнял бы его – голосами старца, юноши, женщины и ребенка, - хор вопрошал бы его, стараясь полнее постичь смысл сказанного. 
Вот из глуби веков, по разбитым от войн и напастей дорога, продираясь сквозь огонь и мечи, направляется к нами путник; он утомлен и изранен, но упорен и стоек. И чем ближе он к нам, тем больше достоинства появляется в его осанке, тем пристойней его вид. 
Вопли и стоны резни и изгнания сменяются голосами мирной жизни и труда, а на искореженном пути своем чаще встречает он дома и сады, песни и смех… 
- Кто ты, путник? – вопросил бы его из толпы хора старец. 
Нет, густой голос не сказал бы, что он - сама Армения, армянский народ. Так было бы неинтересно, и не пристало это сыну народа, насчитывающего многие века истории. 
Он пристально вгляделся бы в вопрошающего старца, прислушался к голосам оркестра и хора и сказал бы так: 
- Я тот, чьи мучения измерялись десятками столетий, а жизнь – лишь несколькими десятками лет… 
Тот, кто веками страдал от войн и истребления и лишь теперь познал сладость мирной жизни. 
Та праведная нива, которую веками топтали копыта чужеземных завоевателей, которая полыхала от пожаров и засух. Но горсть моих спасенных зерен донесена до сева грядущего и взошла щедрым урожаем. 
Та мудрая и выносливая виноградная лоза, чьи корни доходят до Армани, Айаса и Наири, а ветви и гроздья освещаются солнцем грядущего. 
Я тот, кто всегда жил среди смерти, но неподвластен ей. 
Я есть сама жизнь, бессмертие. 
Что могли сделать мои многочисленные палачи – они могли лишь убивать, а я обладал божественной тайной жизни и долгоденствия… 
Их оружием были меч и ятаган, а моим молот и перо. А что самый могучий меч – перед молотом, и самый острый ятаган – против пера? 
Палачи мои - как ни много их было – устали убивать и разрушать, а во мне день ото дня , час от часу росла жажда творчества, созидания. 
…Так говорил бы густой голос, и слушателям показалось бы, что он им знаком. Но они не узнали бы путника, и молодой голос спросил бы: 
- Где твоя страна, путник? 
Нет, путник не ответил бы сразу, что страна его – Армения. Так было бы не интересно, и не пристало это сыну страны, насчитывающей многие века истории. 
Он пристально вгляделся бы вопрошающего юношу, прислушался к взволнованным голосам оркестра и хора и сказал: 
-Страна моя та, что расположена у подножия библейской горы Арарат, на месте мифического рая, но жизнь в ней веками была подобна аду… 
Та страна, в которой предметами ввоза были лишь война и голод, преступление и тьма, зверства и насилия, а вывоза – сироты и изгнанники, таланты и свет, добро и свободолюбие. 
Страна моя та, где реки веками мутнели от праздности, где сухая земля орошалась потом и кровью сыновей, и лишь теперь отдает человеку накопленную за долгие века сладость. 
Та камнеобильная страна, в которой каменный дом был лишь у Христа, и которая не могла возложить надгробные камни даже на могилы самых любимых своих сыновей. 
Та возникшая из пламени опаленного тростника страна, что веками страдала от злых огней войн и нашествий и лишь сейчас отогрета добрыми огнями заводов и домен. 
Страна древних рукописей и книг, что со своим храбрым войском из тридцати шести букв алфавита веками билась против всех врагов, стремящихся ее ассимилировать, лишить исторической памяти, уничтожить. 
Та страна, песня которой, некогда плутавшая в горах, слышна нынче, подобно песне журавля, во всех концах земли… 
Так пел бы густой голос в сопровождении скрипок, труб и литавр, ихор, внимая ему, задумался бы: «Может быть, это Армения, армянский народ?» 
Но хор не был убеждён в этом, и женский голос вопросил бы: 
- Откуда идёшь ты, путник? 
Густой голос не ответил бы сразу, откуда идёт он и что видел на своём великом пути. Так было бы неинтересно, и не пристало это народу, насчитывающие долгие века истории. 
Путник улыбнулся бы, покачал головой, вгляделся в вопрошавшую женщину и ответил бы под торжественное звучание оркестра и хора: 
- Я иду из страны Армани, что упоминается ещё пять тысяч лет назад в исторических источниках – аккадских клинописях. 
Из страны Айаса я иду, что завещала называть себя «гай» - армянином… 
Иду из страны Наири – непокорной страны бурных рек, из страны Арарат – Урарту, где возводил города-крепости, сажал виноград и высек на камне клинописное свидетельство о рождении Эребуни-Еревана… 
Я иду с берегов озера Севан, откуда для пиршества царя Аргишти вылавливал ту князь-рыбу, на чешуйках которой алеют пятна крови моего народа. 
Я иду из Тигранакерта, где впервые твёрдо водрузил омываемый волнами трёх морей престол моей государственности: иду из Арташата – этого «армянского Карфагена», где однажды была вынесена на сцену театра отрубленная голова надменного римского полководца Марка Красса. 
Из Эчмиадзина иду я – места « явления единородного сына божьего, где вначале пятого века явился и единородный сын моего народа – Месроп Маштоц, впервые на этой земле начертавший армянскими буквами «Айастан» - Армения… 
Я иду с Аварайского поля, где 451 году хоть и была раздавлена моя лёгкая кавалерия тяжелыми слонами персов, но откуда персидский царь Азкерт убрался восвояси в страхе перед могучей силой моего жизнелюбия. 
Я иду с высоких Сасунских гор, где, потеряв последнюю Надежду и Веру в царя и бога, уповал уже только на Сказку и Чудо, прогнав с моей земли мечом пастуха Давида несметное войско Мсра Мелика. 
Где только я не был, какими путями не шел… 
От Арташата до Тигранакерта, от Вагаршапата до Двина бился я за свободу с Римом и персами, Византией и арабами, сельджуками и монголами, татарами и турками – во имя сократившейся до пяди моей земли, во имя долгоденствия оставшейся горстки моего народа, во имя мирной жизни и честного труда. 
Я иду из престольного града Ани, из племенного и разрушенного Ани, обретшего возрождение в памятниках нового Еревана. 
Я иду из омываемой синими волнами Средиземного моря Киликии, где была похоронена моя мечта о независимости. 
С высоких и неприступных гор Сюника иду я, где на перекрестке злых вееров хранил неугасимым факел своей государственности. 
Я иду из крепости персидского сердара, где впервые побратались армянский меч и русская пушка. 
Я иду из спасенных из произвола персидских фарашей сел и городов; из сел и городов, стонущих под игом турецкого «красного султана», где лившаяся вначале тонкими ручьями кровь армян превратилась в потоп, унесший половину моего народа…
Из Тер-Зора и Мескенэ иду я, из Алеппо и Рас-ул-Айна, где меня истязали, но я не умер, где мне перебили хребет, но я вновь выпрямил спину, где меня убили, но я возродился вновь… 
Я иду из Муша и Шатаха, с горы Андок и из Вана, из Шапин-Гараисара и Урфы, из Зейтуна и с вершины Мусагоры, из Аджна и Мараша, где народ мой с оружием в руках защищал честь своего дома, а потом, увы, сменив меч на посох, разбрелся по своему свету… 
Я иду из Сардарапата, ставшего для меня новым Аварайром, где в 1918 году, истекая кровью, я разбил турецких палачей и отвоевал кусок родной земли для горстки своих сирот и беженцев. 
Я иду из рудников Кафана и Алаверди, из железнодорожного депо Александрополя и ереванских садов, где воспрял в борьбе за новую жизнь. 
Я иду из ущелья реки Раздан, где впервые забилось электрическое сердце новой Армении; иду с берегов Ширакского канала, горстка воды которого поила молодое деревце моего возрождения. 
Я иду со склонов Арагаца, где оседланы синие кони космического излучения, из Бюракана, откуда веду разговор с далёкими светилами, где изучаются неведомые вечные звезды и новорожденные планеты, запущенные в космос нашей рукой. 
Я иду из древнего и молодого Еревана, в котором соединились для меня Тигранакерт и Арташат, Двин, Ани и Сис и который стал местом паломничества для всех рассеянных по свету армян-изгнанников. 
Выслушает все это толпа хора и исполнится изумления и гордости. «кто же, наконец, этот удивительный путник?» - 
- Неужели у тебя нет имени? Как зовут тебя путник? 
Но путник не назовет себя сразу. Так было бы неинтересно, и не пристало это народу, насчитывающему долгие века истории. 
Он внимательно посмотрит на задавшее вопрос дитя, прислушается к трубам, скрипкам, литаврам и цимбалам, припомнит всю свою жизнь, свой путь и скажет: 
- Мое имя? Но разве одно у меня имя? Может ли быть у меня лишь одно имя, когда жил я во все века, во всех концах этой земли, был землепашцем и князем, фанатиком и еретиком, полководцем и каменотесом, зодчим и историком, живописцем и поэтом… 
Меня зовут Айк. Я богатырь Айк, я предпочел покинуть плодородные земли и поселиться на голых скалах, лишь бы обрести самовластие, освободиться от ига тирана Бэла-Ваала. Я завещал мой свободолюбивый дух своей стране и нарек ее своим именем – Айк, Айастан. 
Меня зовут Ара, я божество пробуждения и весны, умирающей и возрождающейся природы, символ умирающего и вечно обретающего возрождение моего народа, царь Ара, нареченный Прекрасным за свою жизнь и свою смерть – ради чести родины и супруги Нвард. 
Я Тигран, Тигран Великий, самый могучий меч земли армянской, чей жестокий рок оказался, увы, семижды сильнее моего меча. 
Я Месроп Маштоц. Родина моя была разодрана на части коварной Византией и надменной Персией, ее не спас бы меч Тиграна Великого, ни крест Григория Просветителя – пока мы не запечатлели свое имя на этой земле армянскими письменами. Я завещаю вам тридцать шесть букв и стойкую страну, которая будет существовать пока звучат эти буквы. 
Я военачальник Вардан – Храбрый Вардан. Я «смертию смерть попрал»: своей смертью – смерть моего народа, обернувшись духом мужества и песней в его сердце. 
Я историк Мовсес Хоренаци. Это я направил в твердое русло реку армянской истории, чтобы вечно текла она и орошала наш маленький виноградник. 
Давид Анахт я – Давид Непобедимый, трисмегист /трижды великий/, первый армянский философ, который по-армянски вступил в спор с Аристотелем и Порфирием, заложив основы и обозначив границы армянской философии. 
Я Анания Ширакаци. 
Это я впервые начертал и показал моему народу карту мира и место Армении на этой карте /»Указатель мира»/. 
Меня зовут Трдат, Манвел, Овнан, Момик. Я зодчий, создатель великолепных памятников в камне. Как бы ни были они величавы и крепки, могли ли остаться в целости и сохранности мои Гарни и Звартноц, Ахтамар и Текор, когда земля эта непрестанно содрогалась под копытами вражеских камней? Но даже разрушенные, эти памятники – каменная подпись нашего народа на этой земле, каменная печать, которую невозможно стереть с лица земли. 
Я Давид Сасунци – вышедший из сказки, я более реален, чем все подлинные герои нашей истории. На меня уповал народ, когда переполнилась чаша его терпения… Я одним прыжком своего волшебного коня Куркика Джалали перескочил из девятого века с Сасунских гор в новое время и опустился у врат Еревана. 
Я Смбат, еретик Смбат Зарехаванци. Когда бог обернулся лишь религией, а вера – церковью, это я поднял меч против креста, ставшего лишь крестом распятья для терпящего иисусовы муки армянского крестианства. Это я сбросил с высокой Татевской скалы чашу со святым миром – грохот этот долетел до Болгарии и до кельи Мартина Лютера, и поныне отдается он в крепости Цура и в сердце народом. 
Григор Нарекаци я, поэт, извергнутый армянскими горами мощный вулкан, рокот которого сотрясает столетья… Я познал самые высокие небесные сферы и самые глубокие бездны человеческого духа и постиг, что человек сотворил бога, а не бог человека, хотя человек и трепещет перед его могуществом…
Меня зовут Фрик. Это я написал «Жалобу» - и на бога, и на освещенный его именем мир, в котором существует господин и слуга, невольник и раб… Иноки бродили по монастырям, чтобы втайне прочесть мою «Жалобу», и переписчики, побеждая страх, записывали мои строк на полях «Избранных речей». 
Я Галдзах – строитель, высекший в скале храм Гегард. Брошенный в каменный мешок в пещерах у реки Азат, я резцом разрушил скалу рабства и создал чудо из камня. Тяжелее скал были мои муки и страдания, и слезы мои могли бы заполнить озеро в храме. 
Я врач Мхитар Гераци. Бродя по разрушенным войной и грабежом городам и весям моей земли, я боролся с мором, косившим мой народ. Я первый написал на понятном народу языке книгу «Утешение в лихорадках», наделявшую врачей утешением знания, а больных – утешением исцеления… 
Я – целое созвездие светских поэтов, осветившее мрак средневековья, воспевшее вместо распятья зеленое древо жизни, вместо ладана и паникадила – аромат весенних цветов и пирушки на траве… 
Я тот писец, молодой или старый, что в тесной монастырской келье, при слабом свете свечи годами переписывал рукописи и оставил в них памятные записи о моем жестоком времени… «Рука моя уйдет, но письмена останутся», - утешал я себя в трудные дни. И хотя рука моя обратилась в прах, письмена остались и дошли до Матенадарана – хранилища древних рукописей нового Еревана. 
Я Торос Рослин, Церун Цахкох, Саркис Пицак и тот безвестный миниатюрист, что, бродя по горам и долинам армянской земли, собирали по крупице кошениль и золото, небесную синь и зелень полей и переносили все это в рукописи, ввергая в изумление грядущие поколения. Вглядитесь пристально в лики изображенных нами христов и богородиц – в них запечатлены образы мучеников наших дней и наша тайная любовь…
Я Нерсес Шнорали. Я оплакивал падение Едесии арабскими повторяющимися рифмами – и с армянской, увы, бесконечной скорбью в сердце о разрушении Ани… 
Я Наапет Кучак, по-армянски слагал я свои песни о белогрудой молодице и ее возлюбленном – страннике. Всего по восемь строк было в двух строфах моих «айренов», но эти маленькие «тун» служили пристанищем для многих изгнанников моего народа, а мои «Антуни» утешали всех бездомных. 
Я Исраел Ори, поведавший Петербургу о непокоренной душе Карабаха, и Овсеп Эмин я, вложивший в руки армянского народа вместо креста меч борьбы за свободу. 
Саят-Нова я, поэт и музыкант. Четырьмя языками владел я: армянским, грузинским, персидским и азербайджанским и славил на этих языках мир и мою возлюбленную 
И еще одним языком владел я - бессмертным языком песни, с которым я есмь и пребуду в веках. 
Имя мое Хачатур Абовян. С вершины горы Арарат я увидел мрак над моей землей и едва занимающийся новый свет. В этом мраке я пропал без следа – чтобы не исчезло с лица земли племя храброго Агаси, героя моего романа «Раны Армении». 
Я Микаэл Налбандян. Это я проповедовал свободу даже в тюрьмах, ибо свобода – единственная религия, которую стоит исповедовать и за которую стоит умереть. 
Я Раффи – писатель и пророк для моих братьев, стонущих под игом турецких султанов. Из высеченных мной «Искр» возгорелось то пламя национально-освободительной борьбы, которое, увы, было погашено потоками крови моего народа в дни геноцида. 
Композитор Комитас я, вечный звонарь храма армянской песни. Я очистил ручей армянской песни от чуждых ему мути и ила и сделал его звонкое журчание доступным слуху всего мира. 
Я Сиаманто, и я – Даниел Варужан. Я пел армянские «Языческие песни» и «Песню хлеба», я пел об ужасах резни и о горстке пепла, оставшейся от родного очага. И хотя я погиб от руки турецких палачей, но перед смертью услышал дошедшие до моей земли и моего народа «Красные вести». 
Я полководец Андраник – дух отмщения моего веками страдавшего народа. Орлом парил я над армянскими горами. И хотя в тоске и безнадежности покинул я родную землю, меч мой остался на ней, и даже блеск его наводит страх на ее врагов. 
Я Степан Шаумян. Факелом, зажженным от костра революции, осветил я Баку и Закавказье. Перед самым расстрелом, в безводной пустыне Ахча-Кума, мне послышалось журчание вод первых каналов Возрожденной Армении. 
Ованес Туманян я, певец высоких Лорийских гор и бездны армянского горя. Не я это писал – это писали армянские горы и ущелья, писал моей рукой о своем движущемся сквозь время караване, несущем неисчерпаемые сокровища из глуби веков. 
Я поэт Ваган Терьян, пев


Похожие новости
  • Мозаика Еревана. Первый — Ван, последний — Ереван
  • Давид Айрапетян – против мифа о плохой успеваемости из-за бокса и за сохранение армянами своих традиций
  • “Я снова поднимусь на Арарат, но уже со стороны Армении”
  • Серж Саргсян: Армения – страна-победитель, она не может быть бедной
  • ASALA знает как, когда и где надо действовать

  • Комментарии